Без гражданского общества ничего не выйдет
– Правозащитное движение «Сопротивление» было создано в 2005 году. Каково было отношение к нему со стороны силовых структур в начале деятельности, и каково оно сейчас?
– Когда я приняла решение о создании «Сопротивления», я уже была знакома со значительной частью наших силовиков, поэтому их реакция не оказалась для меня неожиданностью. Российское правосудие постсоветского периода имело один вектор – это вектор общения государства и преступника. Задача системы правосудия была поимка преступника и посадка его в тюрьму. Когда речь зашла о правах потерпевших, силовики очень изумились.
Они, разумеется, знали о правах преступников, но что есть какие-то права и у человека, против которого совершено преступление, они не представляли. И задавали мне вопросы: «А а какие права, зачем?»
Негативного отношения к нам не было и нет: никто не против, никто не препятствует. Но большая проблема – и мы чувствуем это до сих пор – в неготовности со стороны силовых структур осознать сам факт существования такого понятия, как права потерпевших. В этих структурах, к сожалению, права потерпевших не являются само собой разумеющимися, как этого бы хотелось.
Правда, за четыре года у нас появилось довольно много сторонников, в том числе и в государственных органах. Значит, некоторого успеха мы добились, и процесс гуманизации правосудия если и не пошел, то получил определенный стартовый капитал.
– Как Вы в целом оцениваете отношение государства к общественным организациям, защищающим права и свободы граждан, есть ли положительная динамика?
– По-моему, и та, и другая стороны недостаточно развиты для эффективного диалога.
Дело в том, что российские общественные организации – это в основном либо общества по интересам, либо политические протестные объединения. А в большинстве стран это абсолютно необходимая социальная работа, особенно в области правовой защиты граждан.
Необходимо, чтобы государство осознало необходимость существования такого общества, а общество чувствовало поддержку государства. У нас же движение в лучшем случае – параллельное. Когда государство предпринимает какие-то шаги, практика совещаться с гражданским обществом не принята, да и с кем совещаться? Мы лишь говорим и мечтаем о совокупности усилий граждан и государства.
В США, например, сектор неправительственных организаций занимает треть рынка труда. Эти организации получают за свою работу деньги, пусть и не такие большие, как в коммерческом секторе. Но это почетная и уважаемая работа, причем профессиональная.
То есть там правозащита – это сфера профессиональной деятельности. Для такой работы нужен определенный гуманистический склад характера, внутреннее расположение, но это работа.
Скажем, психологической поддержкой детей, пострадавших от насилия, не может заниматься просто сочувствующий человек. Это должен быть профессиональный детский психолог. Правовой помощью не может заниматься не юрист. Ни в общественной организации, ни где-либо еще.
Мы же сейчас только подходим к мысли, что это профессиональная работа, а не богадельня. В большинстве стран крупные сетевые НПО финансируются государством. Разговоры о финансовой независимости – это байки. Независимость должна быть в позиции, во мнении. Большинство общественных правоохранительных структур получают деньги от министерств соответствующего направления.
Наши неправительственные организации пробавляются кто чем может. У нас совершенно не развита благотворительность, мы привыкли считать, что это мошенничество и уход от налогов. Богатых людей, всерьез озабоченных проблемой и желающих потратить деньги на социальную работу, нет. Они либо создают себе заградительные сооружения, либо жертвуют кому-нибудь деньги, когда их лично коснулась какая-то беда.
А в Германии, например, если гражданин жертвует деньги в неправительственную организацию, эти деньги вычитаются из его налогов.
Многие наши общественные структуры просто прозябают. Если бы не гранты президента – а в этом году они еще и снижены из-за кризиса, – то было бы непонятно, на что существовать. Министерства вообще ничего не дают. Хотя в МВД, скажем, есть статья бюджета на профилактику преступности. В большинстве стран такие средства идут по гранту и через конкурс в НПО. Деньги выдаются под отчет. Правоохранительная система с удовольствием перекладывает эту часть работы на общественные структуры, а сама занимается своими непосредственными делами.
А когда наша милиция начинает заниматься всем сразу, мы получаем плакаты типа «Участковый – это от слова «участие». Неплохо, но неэффективно.
– Уровень развития и влияния общественных организаций – это показатель развития гражданского общества в целом. Как Вы думаете, на каком этапе оно сегодня в России?
– В зародыше. Как-то по окончании грантовой программы мы проводили брифинг в «Известиях». Когда я рассказала, что грант мы используем на правовую и социальную поддержку граждан, на защиту детей от насилия, одна дама, корреспондент весьма либеральной газеты спросила: «А вам не кажется, что государство перевешивает на вас свою работу?». Вот вам уровень осознания проблемы!
Мы кричим: дайте нам порулить! Нам дают порулить и нам же говорят, что государство «перевешивает» на нас свою работу!
Сейчас мы проводим уникальный эксперимент: начали ездить по федеральным округам и читать лекции сотрудникам следственного комитета. Как известно, СК – структура новая, 80% там – молодежь до 30 лет, и на них сейчас легла ответственность по ужесточению наказания за преступления против детей. Мы собрали экспертную группу, и просто объясняем им как это можно эффективнее сделать… И я хочу сказать, что это уникальный опыт… Например, из зала раздаются вопросы: «Вы говорите, что нужна психиатрическая экспертиза, а где нам ее взять? Я из Читы, у нас нет специалистов». Конечно, специалисты в Чите есть! Но они даже в рамках города не могут состыковаться.
А необходимость в такой кооперации – огромная. Сотрудники СК рассказывали нам, что нужны и убежища для пострадавших, и помощь квалифицированных профессиональных специалистов, которой им не хватает.
У нас непростое общество, часть его вышла из тоталитарной системы, где вообще было атрофировано желание что-то делать. И целое поколение выросло в период нигилизма, когда просто было отрицание всего. До сих пор превалирует мнение, что все должен делать чиновник. Но без гражданского общества ничего не выйдет, к его созданию нас подтолкнет суровая необходимость. Не будем же мы всю жизнь рассчитывать только на государство.
– Насколько деятельность вашей организации связана с темой коррупции?
– У нас такая страна, что каждый сталкивается с коррупцией – начиная от детского сада и заканчивая боле высокими сферами…
Мы работаем в области пересечения нескольких ветвей правосудия. Мы защищаем самую пораженную в правах сторону, потому что у преступников есть адвокаты, у них куча правозащитных организаций, они виртуозны, хитры, изворотливы, у них есть деньги, «общаки»… У потерпевшего нет ничего! Прибавьте к этому пренебрежение по отношению к ним следственных и судебных органов. Похоже, потерпевшим в Российской Федерации быть стыдно. Мы знаем, что в России ежегодно жертвами преступлений становятся около 18 млн человек. А сколько дел доходит до суда? И какие принимаются судебные решения?
Когда потерпевший не может добиться своих прав, он часто готов пойти на самосуд. По нашим данным, от всех сидящих сегодня в тюрьме 10% – те, кто совершил самосуд.
Когда мы помогаем потерпевшим, они рассказывают о ситуациях, в которых, вполне вероятно, был осуществлены либо подкуп, либо запугивание людей, но доказать это очень сложно. Вообще, сфера «преступник-государство» очень коррупционна. Потому что часто после задачи поймать преступника ставится задача с ним договориться. А иногда поймать, чтобы договориться.
А пострадавший, то есть лицо, ради которого вершится правосудие и права которого попраны, так и остается бесправным.
Или возьмем проблему защиты свидетелей. В России она возложена сразу на шесть силовых ведомств. Это создает условия для коррупции. Считается, что это закрытая программа, а раз так, то в ней должно участвовать очень ограниченное количество людей. А при таком распылении ее очень легко подорвать.
Мы сталкиваемся с неуловимыми проявлениями коррупции. Так, в Мордовии в клубе был убит молодой человек, причем все было зафиксировано видеокамерами. Было видно, как его выводят, как убивают. Участвовало несколько человек, а до суда дошел только один, потому что был несовершеннолетним. И знаете, какой приговор вынес судья? Сто двадцать часов исправительных работ.
После нашего вмешательства и обращения к президенту, та же самая прокуратура, которая согласилась с таким приговором, постановила пересмотреть дело. Подсудимому дали шесть лет. При этом прокуратура опротестовывает решение и требует восемь!
– В последнее на самом высоком уровне было принято немало решений, направленных на противодействие коррупции. Ваше мнение, как НПО могут в этом содействовать?
– У нас есть несколько структур, заявленных как антикоррупционные. Там где работают бывшие силовики, есть представление, как это делать. Там, где работают просто доведенные до отчаяния люди, ничего не получается. И они приходят к нам, обращаются в Общественную палату, к президенту…
Я считаю, нужно выстроить региональную сетевую структуру, опирающуюся на одну крупную организацию. Это имеет больше шансов, потому что идет снизу. При этом должна быть кадровая структура, состоящая из профессионалов – людей представляющих как конкретно необходимо заниматься противодействием коррупции.
Эксперимент с общественными приемными показал, что люди неравнодушны к проблеме коррупции, их активность растет. Просто им надо точно знать, куда обращаться.
– Расскажите, пожалуйста, о наиболее значимых проектах вашей организации.
– Наша работа условно делится на две части. Первая – это прием потерпевших и оказание им помощи – консультативной, юридической, психологической. Почти два года у нас ушло, на то, чтобы определить категории людей, которым мы в состоянии помочь. Ведь как только открывается какая-то заметная правозащитная организация, туда начинают обращаться все, независимо от того, от чего они пострадали. Мы связались с профильными организациями, проверили их действенность, чтобы направлять туда людей, которым мы помочь не в состоянии.
Обращения бывают различные. Например, когда человеку просто нужна консультация, совет. Как правило, после разговора со специалистом такой человек успокаивается, он знает, что может обратиться еще раз или еще десять раз – и ему не откажут. И он, получив необходимую поддержку и информацию, сам решает свои проблемы.
А бывает, что люди обращаются, когда уже проиграли свое дело. В этом случае помочь чрезвычайно сложно, были случаи, когда мы вынуждены были писать генеральному прокурору.
Вторая часть нашей работы – это проекты, которыми мы пытаемся привлечь внимание к проблеме защиты пострадавших. Одним из самых крупных была международная конференция «Солидарность. Действие. Право» по вопросам защиты прав потерпевших и защиты свидетелей. Мы пригласили ведущих специалистов в этой области из десяти стран. На конференции был Рашид Нургалиев, был один из замов генерального прокурора Юрия Чайки.
В истории российской правозащиты и юриспруденции проблема прав жертв преступности на таком уровне обсуждалась, пожалуй, впервые.
У нас есть издательские проекты – мы выпускаем методическую литературу, например брошюры «В помощь потерпевшему», «В помощь свидетелю», «В помощь присяжному».
Институт присяжных еще сырой, к нему масса претензий, и есть масса желающих его закрыть. При этом учить присяжных никто не хочет, никто не хочет вникнуть в их трудности, в то, почему они отказываются. Эти люди ни за одним ведомством не закреплены. Мы хотим выйти с ними на контакт.
Еще один проект – в области изменения законодательства по преступлениям, совершенным в отношении детей. То, к чему мы пришли в результате нашей либерализации, просто выходит за пределы здравого смысла. С 2000 года количество преступлений против детей на сексуальной почве возросло в 30 раз, а законодательство, которое мы имеем, – это просто рай для педофилов. При этом нас еще умудряются обвинять в лицемерии, ханжестве… Работа в этой области идет очень тяжело.
Мы сейчас рассматриваем идею создания реабилитационного центра для пострадавших детей. Такого в России нет ни одного, притом, что наше государство строит вытрезвители, говорит, что нужно перестраивать тюрьмы.
Конечно, наличие вытрезвителя – это снижение количества людей, сидящих в тюрьме. Но почему мы начинаем обслуживание со страдающих асоциальным поведением, а не с жертв асоциальных людей? Или вопрос: куда идет конфискат, забираемый судебными приставами? По нашим данным, всего 7-10% его реализуется. Почему бы из этих денег не создать фонд помощи пострадавших от тяжких преступлений?
Еще один проект – «Выбор» – касается поощрения тех, кто не побоялся вступиться за чужую жизнь, причем за жизнь совершенно посторонних людей. Как правило, наши герои – люди очень стеснительные, они отказываются сниматься, говорят, что ничего особенного не сделали. А объективно это те люди, на которых мы должны равняться, как общество. И о таких людях надо рассказывать, особенно на фоне постоянно показываемых убийств и преступлений.
Сейчас мы награждаем тех, кто не побоялся заступиться за другого, но среди наших лауреатов должны быть и люди, которые своими действиями предотвратили преступление, предотвратили коррупцию… Это должна быть программа поощрения граждан, победивших страх перед преступниками.
